Старухи

Материал из Неолурк
Перейти к навигации Перейти к поиску

Старухи[править]

(детективная история, современная проза, е.гликен) Старухи - явление повсеместное в современной жизни. Встречаются повсюду. Вид имеют болезненный, чаще сухой, что вводит неопытного наблюдателя в заблуждение. Несмотря на хилый вид, явление старухи весьма мощное и сильное. Подробнее о явлении в статье ниже.

В унисон скрыпят истёртые колени,
Шарят по дороге мутные глаза,
Сгустки мозга с запахом гниения
Мыслят время вывернуть назад .

Слезы льют морщинистые лица,
Горб сбивает ветром набекрень,
Прут в могилы старые мокрицы,
На веревке тянут сонный день
е.гликен. Старухи

Кто б тогда сказал, что мужика этого, которого всей деревней выхаживали, бабы камнями забьют, покрутили б тому пальцем у виска, как обычно издавна крутят всяким нескладным выдумщикам. А сейчас стояли тут все, кто мог ещё стоять. Плотным кольцом окружили бездыханное тело. Уж и не разобрать было, кто лежит: до того тело было синее, разбитое. Кровь тёмными, почти чёрными, пятнами свивалась в придорожном песке.
Матрёна держала в на удивление крепких старушечьих руках веревку, за которую волоком сюда бабы дотащили лиходея. Дышали тяжело, хватались за сердце.
Анисья опустилась на землю, медленно сгибая непослушные ноги, отёрла лицо от пота и как-то странно завыла.
- Ой, бабоньки-и! Чего наделали-и?!
Хор сипящих старух подхватился и заблажил вслед за запевалой.
Вечерело.
Наревевшись вдоволь, старухи нестройно двинулись каждая к своему дому. Уходили быстро, не оборачиваясь, словно позади них не оставался лежать мертвец. Ночь прошла неспокойно. Свет не гасили. Деревенька сияла и мигала огнями во мраке ночи среди лесов и болот словно дорогое казино. Никто глаз не сомкнул. Ждали, что потянутся в ночь гости с того света. Но вот уже утро осветило край рассветом, и запел петух. Небо не свернулось над домами, молния не ударила в них, земля под ними не разверзлась, тьма не покарала взбесившихся старух, словно не заметив, что они натворили.
Однако труп, холодный, посиневший, с чёрными кляксами побоев всё ещё лежал за околицей…

***[править]

А мужик был видный, что и говорить: рыжий, огромный, почти под два метра ростом, плечи как ворота, чисто трактор, а не человек, рукастый, вон сколько заборов по деревне подправил. Не отказывал старухам ни в чём. Только неразговорчивый был. Родным стал совсем, шутка ли – сколько дней вместе прожили.
Наезжали из города к старухам родственники, фотографировали его, думали, потерялся. Милиция наведывалась личность устанавливать. Да только прижился мужик к деревне. И пусть.
Кто теперь в деревне остался? Молодых раз, два – обчёлся. Вся кровь свежая по шоссе в города утекла. Тут из молодых Настасья только, в девках засиделась, да и то раз в год по завету наездами бывает, Олеська-рот-корытом да Милка с сыном-дурачком. Всё. Ну, вот девкам лес подарок сделал: мужика.
Непьющий, работящий. Не говорит только ничего, мычит и головой трясёт. Так это проблема разве, к этому и привыкнуть можно, пусть в углу себе мычит, лишь бы не пил. А этот – не пил. Хотя, кто его знает, теперь уж и не скажешь, может, и лучше, чтоб выпивал-то?
Дело так было. В тот год богата стала жизнь деревенская на события. Сначала Олеську криворотую (ротик на боку у девки, вроде как челюсть съехала, а на место не поставили, а и поделом, больно уж сплетничать любила, так её жизнь и покарала, качелями в рыло пометила вроде её жизнь за дурное, чтоб издалека видно было всем: идёт баба с кривым ртом), так вот Олеську-рот-корытом в лесу сильно что-то напугало. Ну, её если слушать, в смысле её выдумки, выйдет глупость одна, ей бы сказки писать в газету. В общем, по-ейному выходит, что за ней леший гнался. Дело было в середине весны, как Олеська говорит, леший озорничает в это время. Жену ищет. Вот, вроде её и нашёл, и как давай жениться. Ну, дальше и смысла нет рассказывать. Такое дурочка напридумывала, страсть одна.
Потом к лету ближе Иринушку нашли. Та на дороге лежала. Мёртвая уже совсем. Никогда такого и не бывало в деревне, чтобы людей живых убивали. А тут – на тебе. С райцентра целых две машины приехали. В одной – фельдшер молодой, с усиками такими тоненькими, словно бы как у таракана. Всё Иринушку мёртвую трогал и в тетрадочку записывал, что нащупает. Хорошенький очень, только нервный сильно. Но, видно, грамотный, слова длинные говорил, старухи-то давно живут, а таких за всю жизнь и не слыхивали.
- Что за дела, - сказала вечером Анисья на лавке собравшимся товаркам. – Может-от правду говорит криворотая? Может, так и есть, леший озорует? Кто ж бы тут Иринушку убил?
- Тьфу на тебя, Анисья, - подхватилась Олюшка. – С чего вдруг?
- А с чего? Раньше б не посмел, кругом люди и деревни, а теперь, вишь, как лес обступил, тут ему вся власть над нами. С девок начал.
- Так милиция ж... – вмешалась баба Матрёна.
- Что твоя милиция против лешего может? – усмехнулась Анисья.

Старухи замолчали. Крыть было нечем. Ясно, что милиция тут бессильна. - Что это там Димасик, чего всполошился на ночь глядя? – засуетилась Олюшка.
Димасик бежал к дому и кричал невпопад:
- Фелшер! Фелшер! Тётя! Тётя! Помогите!
Там, куда указывал Димасик, не было ничего. Дом Матрёны стоял на окраине, почти у самого леса. Да только ничего конкретного всё равно разглядеть отсюда было нельзя. Лесная стена вдоль дороги, и тишина. Однако, Матрёнин внучок не спешил замолкать, даром что дурачок, но просто так кричать тоже не станет ведь.
- А ну-ка! Кто там озорничает?! – дребезжащим голосом заверещала Анисья.
Старухи заёрзали, защёлкали вывернутыми временем суставами, заскрипели негнущимися ногами, поспешая в сторону, куда указывал Димасик-дурачок, заголосили на все лады, оглашая тихий вечер криками, подобными тем, что издают помоечные чайки. Что уж, старость не радость.
А к ним навстречу в то же время, прямо из лесу, неторопливо, будто б пьяный, вразвалочку, вдруг вышел здоровенный рыжий детина. Был он, однако, весь тёмно-синего цвета от побоев, левая рука, судя по всему, сломана, болталась сбоку, чисто - плеть.

Старухи выстроились клином. Первой встала Матрёна. Рыжий, не дойдя полуметра до них, упал плашмя, потеряв сознание. Бабки засуетились и забегали. Гостя из лесу перенесли в дом. Отпоили, отмолили, отговорили, отхлопали по щекам и уселись рядом, вокруг кровати, на которую положили заплутавшего, послушать, что за чудеса нынче в мире происходят, что красивых мужиков на дорогах нонеча находят.
Рыжий детина хмурился и моргал, порывался вставать и указывал куда-то, вероятно, в лес, откуда вышел.
- Шок у него, - серьёзно сказала Анисья. – У мужиков такое бывает.
Старухи согласно закивали.
- А Димка-то каков? – гордо оглядела соседок Матрёна. – Орёл! Фелшера! Фелшера, кричит, позовите, человеку плохо!
- Да не так всё было! – встряла сухонькая Олюшка. – Он «Помогите!» кричал!
- Нет, и фелшера звал, я слышала сама, - заговорила быстро Анисья.
- Я слышала, он кричал: «Помогите», и тётю звал! Дурачок, прости, Матрёна, фелшер-то у нас парень. А он его тётей… - рассмеялась Олюшка.
- Да поди ж ты! – разозлилась Матрёна. – Не так он кричал. Он кричал: «Позовите того фелшера, который тётю мёртвую смотрел», а «Помогите» - это он так, потому что положено. - Ой, а может, там ещё и тётя? – встрепенулась Анисья. – Это он не фелшера тётей назвал, а кричал, что тётя там.
- Я и говорю, дурачок, - съязвила Олюшка. – Хоть фелшера, хоть этого найденного – всё одно, мужиков тётями кличет. Дурачок и есть.
Матрёна, не обращая внимания на колкие замечания в адрес внука, чего уж – привыкла, да и сама понимает, что ни пяди у Димасика во лбу, скомандовала подъём.
- Надо-от посмотреть да глянуть, пока не стемнело, вдруг там и фелшер, и тётя ещё есть…
- Ага, - нехотя слезала с табурета Олюшка. – Райцентр нам туда в лес перенесли, и тёти, и дяди – все там, в канавке сидят под кусточком, и перзидента завтра на вертолётах привезут. Ты уж тогда Матрёна такой растрёпой туда не ходи, губы что ли накрась, а то – срамота. Куда ты на ночь глядя в лес людей пугать…
- Ага, - засмеялась Анисья. – Она губы-от накрасит, так у Олеськи-криворотой лешего отобьёт! Поди потом хлопот не оберёшься… Откуда ж там фелшеру-то быть, скажешь тоже?
- Всяко может быть. Пошли, - строго сказала Матрёна.
Старухи мелко захихикали и поспешили к месту, откуда вышел рыжий. Димасика оставили с новым человеком… Шутка ли, жизнь бабки прожили долгую, а ума ребёнка с незнакомцем не оставлять не хватило. Ей-богу, курицы: только бегать да кудахтать.
Далеко в лес не пошли. Какой там, от дороги посмотрели, погукали – да к дому. Был бы жив человек, так вышел бы давно. А коли мёртв, так и пусть его, лежит, всё одно: ничем не помочь ему уже. Тараторя, старухи вернулись к дому. Матрёна заторопилась к холодильнику, где лежали очки и мобильный телефон с большими кнопками. Старухи сгрудились в кучу и затихли. - Мила? Мила?! – закричала через минуту Матрёна, словно пытаясь докричаться до райцентра. – Я тебе жениха нашла! Мила?!
Бабки захихикали. А Мила, дочка Матрёны, мама того самого Димасика-дурачка, кажется, не на шутку разозлилась, потому что из телефона отчётливо донеслись встревоженные женские крики. - Ты фелшера утром с собой вези, Мила! Тут у нас ситуация! И милиция пусть едет!
Постепенно Матрёна сплела в трубку такую небылицу, что в пору приезжать было бы в деревню не только милиции и скорой, а и космонавтов неплохо бы выписать прямо с орбиты на удивительный участок земли, о котором поведала старуха дочери.
- А где Димасик-от? – всполошилась Анисья.
Старухи всплеснули, как одна, руками и заходили по комнатам, приговаривая «Димка-Димка» и заглядывая в тёмные углы, словно искали собаку, а не человека.
Димку нашли в комнате с рыжим, у стены, в углу, куда он забился, словно от страха. Весь он был взъерошенный, дрожал и тихо шептал:
- Тётя! Тётя!
Матрёна гневно обернулась на найденного мужика, но тот был не лучше Димасика, тоже напуганный какой-то.
- Беда с этими мужиками совсем, - резюмировала Анисья. – Ну что вот бабы-от, ну всё на бабах, а мужики сплошь бракованные. На минуту нельзя оставить.
Бабки стояли посреди комнаты, из одного угла которой доносились всхлипы мальчишки «Тётя! Тётя!», а в другом углу здоровый детина с кровати тыкал пальцем в сторону окна и мычал. Чего уж, Анисья была права.
- Чего это они? – спросила Матрёна.
- Может, мужик-то грамотный? Чай, в мирное время живём, он школе-то обучен. Ты дай-ка ему, Матрён, ручку. Мы спросим.
Матрёна засуетилась в поисках какой-нибудь бумаги и вскоре вернулась с Димкиным альбом и коробкой цветных карандашей, сунула всё мужику и строгим тоном повелела:
- Пиши!
Карандаши были неточенные, обгрызанные, грифель скользил по бумаге едва оставляя следы, однако, вскоре старухи прочли следующее:
«Меня зовут Виктор. Я хороший человек! Я не злой! Ваш внук не меня напугался! Я хороший, поверьте! В вашем лесу – убийца!»
Олюшка оторвала глаза от записи:
- Какой убийца? Всё пиши, как есть!
Бабки медленно пятились подальше от кровати, на которой лежал найденный мужик. Матрёна поспешила вон из комнаты и вскоре вернулась с лопатой. Старухи сгрудились за её широкой спиной, а она протянула лопату к мужику. Тот вжался в стену.
- Пиши всё, - злобно прошипела Матрёна. – И альбом на лопату кидай.
Рыжий что-то быстро застрочил в детском альбоме и вскоре Матрёна на лопате доставила письмо в стан старух. Олюшка выхватила бумаги и принялась громко, нараспев читать. Матрёна угрожающе наставила на рыжего лезвие лопаты.
- Я хороший человек. Тьфу ты, - читала Олюшка. – Я, правда, хороший. В вашем лесу убийца. Только я не помню ничего. Помню, что лес кругом и убийца, и весь зеленый... - Убийца зелёный? – не отводя глаз от мужика, уточнила Матрёна.
Рыжий замотал головой и потребовал альбом обратно. Быстро написал ещё несколько строк.
Олюшка продолжила читать:
- Понимаете, лес зелёный. А убийца, так я не помню ничего. Они словно бы растворились друг в друге. Только удар и тишина. И тьма. И я - во всеобщей пустоте.
- Где? – переспросила Матрёна.
- Во-все-об-щей-пус-то-те, - по складам сказала Олюшка. – Тут так написано. Вон, глядь!
- Бабы, - бросила Матрёна на пол лопату. – Ведь он дурак.
Мужик протестующе замахал руками, жестами попросил вернуть ему альбом и карандаши.
Матрёна, нехотя, уже сама вручила ему то, что он требовал, и села рядом на край кровати. А рыжий писал. Матрёна читала сразу, как появлялись предложения:
- Я не дурак. Вам этого не понять…
- Куда уж нам, мы ж не дураки, - не вытерпела Олюшка.
Матрёна махнула на неё рукой и продолжила:
- Я не помню ничего. Но я почти чуть не умер. Поэтому я говорю вам по-простому, в вашем лесу орудует убийца. И сейчас, пока вас не было, кто-то подходил сюда к окну и смотрел на нас с вашим внуком. Поэтому внук такой напуганный.
- А кто ж был-то? Димасик только чужих боится! - с досадой спросила Матрёна.
Рыжий опустил голову. А через некоторое время продолжил писать. Матрёна снова озвучила:
- Это был не человек.
- Тьфу ты, - вздохнула Олюшка. – А чего это за пустота. Чего это такое? И кто приходил? Тётка или дядька?
Старухи уставились на мужика.
Тот стыдливо опустил глаза.
- Пиши давай, - скребя по полу лопатой, угрожающе прикрикнула Матрёна.
«Не могу сказать я, кто там был. Я сейчас разное вижу. Словно бы я привидение увидел. Женщину. Я грибы ел в лесу, выжить-то как-то надо было! Наверное, они действуют?» - написал рыжий.
- Грибы ел, - повторила, недоумевая, Матрёна. – И что?
Рыжий развёл руками.
- Мы тут все грибы едим, - снова прикрикнула Матрёна.
Мужик вздохнул.
- Да дурак он, - сказала Олюшка.
- Но что-то Димку ведь напугало? - ответила ей Анисья.
- Да дурак этот и напугал, - нашлась Олюшка.
Бабки переглянулись и захихикали. Матрёна строго глянула на них, и они умолкли.
- Димка, поди сюда, - скомандовала она внуку.
Бабки, шелестя подолами, вышли из комнаты. Убедившись, что рыжий их не услышит, зашептали.
- А Иринушку-то кто убил, до сих пор не знаем, - грозно зашипела Олюшка. – Мобыть, и правда, маньяк в лесу?
- Так, может, он сам и есть маньяк! - в том же тоне ответила Матрёна.
- Что делать-то будем? Милиция с врачами только завтра приедут. Мужиков-от нет у нас, - испуганно затараторила Анисья.
- Нам бы до утра продержаться, а там его в райцентр увезут…
Старухи порешили дежурить в доме Матрёны, не спать. Летом ночи короткие. Легко перетерпеть.
Дверь в комнату к рыжему закрыли и заложили, чем смогли, пень приволокли, на котором дрова рубить, из сараю, грабли приставили и стол придвинули. Сами за стол сели чай пить, чтоб не спать. Где-то к полуночи ближе случились чудеса. Натерпелись в ту ночь бабы страху, что и говорить. Ближе к двенадцати, хотя и не темно вроде было, а так, только затягивалась ночная густота, Димка бросился к двери и закричал:
- Мамка! Мамка!
А какая ему, глупому, мамка, если она в это время на конфетной фабрике в соседнем районе сладости упаковывает?
Мила, его мама, работала вахтой. Раз в несколько дней уезжали они с Иринушкой, пока та жива была, в райцентр, а оттуда их маршрутка фабричная везла на упаковку. Пару суток там, потом обратно до райцентра. А с райцентра на попутках до деревни. Димасик-дурачок мамку по запаху узнавал, от неё всегда шоколадом пахло или ванилью. Как собачёныш чуял: тихо, бывало, всё в доме, а он всполошится – и к двери. Мамка, стало быть. С конфетами со смены домой приехала. Ну, или с Иринушкой, бывало, перепутает, та тоже с этаким флёром ходила. И в этот раз подскочил и кричит: «Мамка!». А в воздухе, и правда, как бы сладостями запахло.
И старухи всполошились. А что, ведь и такое могло быть, что Милка, наслушавшись Матрёниных россказней, домой рванула, шутка ли, такие дела происходят. Рассудив так, Матрёна пошла к дверям, дочку встречать. Да только тихо там, за дверьми, и на дворе никого. Да и машины никакой ведь не слышно было, не пошла же Милка из райцентра в ночь домой пешком…
Поспешила Матрёна со двора в дом обратно. А в доме и того странней. Сидят все старухи рот корытом, в окно смотрят. А за окном… Вроде как в саване белом кто-то мечется. Не темно на дворе, а так, сумерки, лето ж, где темноты набраться, а от них ещё хуже видно. В ночи-то белое хорошо видно, а в такой серости густой не пойми, что происходит. Вроде как девка какая мечется у окна, да что-то жестами кажет. А по всему дому и вокруг – запах конфет…
- Иринушка, - тихо прошептала Олюшка. – Сама пришла…
Сидят бабки, не шелохнувшись, как в телевизор, в окно смотрят. А за окном чудеса: пляшет саван, да что-то бабкам пытается вроде как объяснить…
- Впустить что ль? – спросила подруг Олюшка.
- Ты что?! Ты что?! – зашипела Анисья. – Дух это, кто его знает, что у него. Вдруг чёрт какой из лесу прётся, мы ж у лешего вроде как добычку отобрали, мужика-то этого отбили. Морок он навёл, будто Иринушка, а это – кикимора покойницей обернулась и под окном сейчас плачет.
- Вот дела! – вскрикнула Матрёна, побледнев. В это же мгновение привидение исчезло, словно бы Матрёна его спугнула своим голосом.
Матрёна и Олюшка засеменили к тому месту, где только что явилось видение, однако там было пусто. Походили под окном, потоптались. Нет, ничего. Вернулись в дом.
- Что ж это Иринушка всполошилась. Не лежится ей спокойно, - завела тему Анисья.
- А как тут лежать спокойно, пока душегуб по свету ходит, - вздохнула Олюшка.
- Так может тот мужик-от душегуб и есть? – заключила Матрёна. – Иринушка нам что-то показывала ведь, может, на него? Вот она и пришла нам показать, что он убийца-то? Старухи переглянулись.
- А кто ж его-то самого тогда избил? – после паузы продолжила Олюшка.
- Тоже верно. Не Иринушка же, прости, Господи, - мелко закрестилась и захихикала Анисья.
До утра оставалось недолго. Едва успеть старухам наговориться о произошедшем.
Вот вскоре раздался звук мотора, и бабки высыпали на двор.
- А милиция где? – спросила Анисья Милку, торопившуюся в дом.
- Только фельдшер, занята твоя милиция, не убили ж никого, - резко ответила Мила.
- Мамка! - с криками бросился ей на шею Димасик.
Тонкоусый нервный фельдшер с чемоданчиком подошёл вплотную к Матрёне:
- Ну? Где ваш леший? Показывайте.
Старухи ринулись разгребать хлам от дверей, чтобы пропустить к рыжему врача.
Фельдшер прошёл, уселся на край кровати и, как и тогда с Иринушкой, начал свой нервный осмотр. Старухи сгрудились за дверью, любопытно разглядывая происходящее. - Фелшер, чойта, в тетрадке своей не пишет ничего? – зашептала Анисья.
- Так это он, когда про мёртвого, тогда пишет. Человек, пока живой, кому он нужен. А как помрёт, то про него и в газетах, и в учебниках напишут. Будто подвиг какой совершил. А про живых чего писать, кому они интересны?.. – рассудила Олюшка.
Долго фелшер с рыжим толковали. Всё врач о чем-то спрашивал. А рыжий всё что-то писал ему в ответ. И то, фелшер иного человека всего ощупает, язык велит показать, а тут всё больше разговоров у них вышло. Все листочки, что рыжий исписал, доктор себе в чемоданчик аккуратно сложил.
После осмотра «фелшера» к столу позвали. Тот, на удивление, легко согласился. Сколько ведь раз бывал на деревне, всегда отказывался, словно брезговал. А тут старухам и потрафил. Приятно. Вот сразу видно, что хороший человек, не дичится. Тут ему на стол и варенье малиновое, и самогоночки с погребу. Хорошему человеку да разве жалко. А он и то, и другое - уважил бабок-то, те и разомлели. Да и то сказать, приехал-то он как демон суровый, словно огнём из глаз всех пожжёт сейчас, а после осмотра размяк, будто б подменили, совсем другой человек: балагур и добряк.
- Ну, что же с нашим-то? С рыжим-то? – спросила Матрёна, подливая фелшеру кипяточку.
- А ничего, отойдёт. Разговорчивее, правда, не станет, - рассмеялся он в ответ.
- А что он нам писал про пустоту какую-то? – озабоченно спросила Анисья.
- Наркоман ваш этот рыжий, бабушки, - грустно сказал фельдшер.
- Как это? Настоящий? Поди ж ты! – часто закрестилась Анисья.
- А что? В городах – это дело обычное. Сейчас сезон. Многие собирают грибы и особым способом их вываривают, чтобы получить наслаждение. Ваш этот такой же. Только у него помутнение в сознании случилось, он забыл, кто он и где живёт, - обстоятельно рассказывал старухам тонкоусый.
Старухи и разнежились от такой уваги. Когда б ещё такое было, чтобы врачи старухам что-то объясняли? А тут толкует молодой человек, старается для них.
- Чудны дела твои, Господи, - вновь запричитала Анисья. – Вот и до нас наркоманы дошли. Раньше-то такого и быть не могло.
Бабки согласно закивали.
- Делать-то теперь чего? – не выдержала Олюшка.
- А ничего, - ответил фельдшер. – Он не опасен. В больницу я его не заберу, у меня мест там нет. А вот у вас пусть пока живёт, я за ним приглядывать буду. Стану наезжать временами. Бабки замолчали.
- Матрён, может, давай расскажем ему? – тихо попросила Анисья.
Матрёна после небольшого раздумья кивнула.
- Мы сомневаемся, - решилась она на откровенный разговор. – Тут такое дело было. Ночью к нам покойница приходила, Иринушка, вроде как на него показывала. Будто б сказать хотела, что это он её убил…
Глаза у фельдшера округлились, лицо вытянулось, и вскоре широкая улыбка осветила всё лицо. Выражение стало таким, будто бы он сделал какое-то неожиданное открытие в медицине или нашёл то, что давно искал.
- Послушайте! – почти закричал врач. - А ведь это оч-чень может быть!
Бабки переглянулись. Не такой реакции они ожидали от образованного человека. Что и говорить, до приезда фельдшера старухи сговорились не рассказывать никому о ночной гостье, «не смешить народ». Тут уж просто душа не выдержала, ведь таким хорошим человеком доктор оказался. Сел с бабками за одним столом и на равных с ними, с тёмными, о делах больших толкует. Так их эта ласка подкупила. Иначе б ни за что б не проговорились. Да и всё равно, ждали они, что он позорить их начнёт, мол, какие привидения в наше-то время, это в старину… А он, смотри-ка, вроде и поверил им, и тоже думает, что такое возможно…
Тут, понятно, плотину прорвало. Минут за десять бабки наперебив скроили ему историю почище гоголевской. Увязали все события в одно, вывели заключение и даже мораль нашли. Оказывается, не врала Олеська-криворотая, когда говорила, что леший озорничать стал. Только одного она не знала, что это не леший её в жены тогда брал, а наркоман заезжий, рыжий, вот которого бабки споймали. У того, видать, крыша поехала, он начал за девками бегать. Олеська-то убежала, а Иринушку он споймал. Да замучил как котёнка, видали, ж, какой здоровый. А милиция что? Милиция такие дела и расследовать не будет, вот поэтому Иринушка в ночь эту из гроба встала, чтобы на мучителя бабкам указать.
Фельдшер выслушал всё это со вниманием, даже с каким-то, можно сказать, воодушевлением, но после добавил, вроде даже как бы с досадой:
- Осматривал же я вашу Иринушку. У неё не было следов изнасилования… Да и отчёт я уже отправил, теперь не вернёшь…
- Ну, значит, так замучил, просто так, живодёр, - рассудила Матрёна, проговаривая слова медленно, словно учительница классу.
- Ну, может и так, - согласился фельдшер. – Тогда вам его у себя держать опасно.
Старухи всполошились.
- Может, милиция его заберёт? – спросила Анисья.
- Нет, милиции это дело не надо, - осадила её Матрёна. – Было б нужно, давно б уже искали везде его. А ты видела, чтоб милиция кого искала? Милиция, сами понимаете, занята. Тут бы надо подумать… Осмотреть, что ль, его ещё разок?..
- Вот что! – хлопнул фельдшер рукой после паузы по столу. – Я его сейчас хорошенько осмотрю, и вам точно скажу, опасен он или нет.
- Спасибо! Спасибо Вам! – закудахтали старухи.
Фельдшер снова подошёл к рыжему и в этот раз щупал его с ног до головы, стучал по коленкам, заглядывал в бесстыжие глаза, щекотал подмышками, слушал дыхание и дул в уши. Такого досконального осмотра бабки в жизни не видели.
- Как космонавта! – резюмировала Олюшка.
Через некоторое время все они снова собрались за столом. Молча хлопнули по рюмашке.
- Бабушки, он не опасен! – чётко выпалил фельдшер. – Я его осмотрел, сами видели, с головы до ног, но он теперь не опасен. Действие наркотиков прошло. И он будет постепенно приходить в сознание. Трезветь, так сказать. Наркотиков ему достать негде, значит, больше он не опасен. А я вам завтра порошков привезу, будете его два раза в день поить, из него так дурь быстрее выйдет. Анисья встала со своего места, подошла к фельдшеру, обняла его за голову и торжественно-звонко поцеловала в губы.
Матрёна и Олюшка последовали её примеру. Фельдшер, расчувствовавшись и окончательно обмякнув, продолжил:
- К вечеру пришлю к вам своего знакомого милиционера. Настоящего ищейку. Не такого, как в райцентре. Он все данные возьмет, будет личность устанавливать. А то наших пока дождёшься, так и помереть не долго.
Фельдшер шагнул уже к дверям да вдруг обернулся и тихо сказал суетившейся рядом Милке, принесшей его чемоданчик:
- Говорить не будет, языка нет…
Позже, уже когда и дверь за «фелшером» захлопнулась, Олюшка спросила Матрёну:
- Чего это он у дверей-то сказал?
- Языка у рыжего нет, вот что…
- Жалость-то какая, - всплеснула руками Анисья. - Мужик видный, а языка нет...
- Убийцу-то чего жалеть, Бог наказал, так ему, поделом, - зло ответила Олюшка.
К вечеру приезжал какой-то мужчина, весь в погонах, осматривал рыжего, старух и погреб, откуда выгреб пару бутылей и увез с собой, что и сказать, «настоящий полковник». Словом, бабки остались довольны.
После полковника ввечеру старушечий совет постановил пару дней обождать и мужика этого рыжего от греха подальше самим свезти в милицейский участок в райцентр. Чего ему тут – санаторий что ли? Человека убил – сиди в тюрьме. Сидели, судили и рядили до темноты. А впотьмах новое представление за окном. Снова Иринушка им знаки подаёт, и даже как-то вроде голосом человечьим подвывает, мол, не везите мужика в райцентр, не везите, пусть за могилой моей ухаживает, такое ему наказание,у-у-у.
- Хорошенькое наказание, - возмутилась Олюшка. – Мы его тут кормить будем, чтобы он за могилой ухаживал?
- Да что ты, - зашикала Анисья. – Побойся Бога, ведь воля покойницы.
Что и говорить, в глубокой ночи покойница пришла в дом Олюшки, стояла посреди комнаты, качала головой. Так Олюшка больше и не перечила, стало быть, надо мужика в деревне оставлять. Жизнь потекла по старинке. Мужик начал приходить в себя. Бабкам, чем мог, помогал. Ел с ними за одним столом, пил два раза в день докторские порошки. С Димасиком они дружбу наладили. Только хирел быстро. Вот вроде здоровый мужик, а здоровья в нём нет. Уставал быстро. Чуть встанет, пОтом обливается. Да глаза видеть плохо стали, а молодой вроде. Ну, да что уж, наркоман ведь. Прижился мужик. Почти и забыли уже и про Иринушку, и про то, что он её замучил. А, может, и не он, кто ж знает, чего зря на человека грешить, раз вина его не доказана. Тут и лето к концу пришло, и октябрь листьями цветными закружил. Дело к зиме. Надо бы всё переворошить, что в доме. Стала Матрёна шкафы разбирать, бельё с места на место перекладывать, чтоб моль не завелась. Сгрудила, что было, на кровать да чай пошла пить. А тут Димасик вдруг из кучи какую-то тряпку выудил да на себя накинул, да скакать принялся в этой тряпке по дому. Скачет и воет: «У-у! У-у!».
Рассмеялась Матрёна. Да как вспомнит, что совсем недавно уже такое представление-то видела у себя под окном.
Схватила Димасика, тряпку отобрала да села разглядывать. Тут и Мила чаю пить зашла.
- Что это? – спросила её Матрёна.
Милка-то глаза в пол отвела и молчит.
- Что это?! – повторила старуха.
Милка на пол упала, дурнем воет и ревёт.
- Прости! Прости, - говорит - мама!
Разве разберёшь, чего она там. Подняла её Матрёна, чаем отпоила.
- Рассказывай всё, там решим, что делать.
- Это я тогда под окном была, - начала Милка. – Не Иринушка. Я была.
Оттаскала Милку старуха за волосы, в морду натыкала ей простыней. Да всё ж злость сменилась любопытством.
- Ты? Зачем? – удивилась Матрёна.
- Как вошла я, так с порога поняла, кому ты жизнь спасла. Это ведь Иринушки мужик... Она меня им пугала, мол, Ваньке башку снесёт, с братками понаедут.
- С чего бы?
- Ну, так Иринушка узнала, что я за конфетами торгую. Обещала в милицию сдать. Я мужика ее тогда увидела тут, сразу поняла. Ваньке сказала, что погубит он нас. А как Ваня его осмотрел, сказал, что он не опасен, тогда только успокоилась. А тут вы решили его в райцентр везти. А он бы там всё вспомнил? Что ж тогда делать-то? Вот я и пошла, Иринушкой прикинулась и вам завещала мужика тут беречь. Ведь не он Иринушку убил...
- А кто ж её убил-то? – захлопала глазами Матрёна.
- Не он, - тихо прошептала Иринушка.
В дверях грохнул об пол ухват, женщины бросились посмотреть, кто их подслушал.
Рыжий и не думал скрываться. Стоял тут же, уши развесил. Когда увидел подбежавшую Милу, лицо его исказилось гримасой ненависти. Он замычал и пошёл на неё, угрожающе подняв руку.
Милка ойкнула и выбежала на двор.
- На! На! Пиши, чёрт рыжий! Что случилось?! – сунула ему в руки альбом с карандашами Матрёна.
Рыжий застрочил.
- Наркотики! – прочла вслух Матрёна. – Понятное дело, фелшер говорил, что ты наркоман.
Рыжий замотал головой и снова принялся писать.
- Мила и фельдшер. Наркотики. Конфеты, - пожала плечами Матрёна, прочитав написанное.
Рыжий продолжал.
- Ирину убила Мила. Они с фельдшером торгуют наркотиками. Мила ворует конфеты и продаёт в них наркотики. Ирина это узнала… Ирина пришла к ним, сказала, что заявит в полицию… На кого? На Милку мою? – грозно спросила Матрёна, оторвавшись от чтения.
Рыжий оторопело попятился. Но снова продолжил писать. В этот раз он на целый лист написал лишь одно слово: «ДА!»
Ноги у Матрёны подкосились, она плюхнулась на табурет.
Рыжий продолжил строчить:
«Мила уговаривала Ирину не ходить в полицию. А фельдшер угрожать Ирине стал, что она не в своё дело лезет. Ирина попросила меня заступиться. Я сразу, было, хотел, по горячим-то следам, но она запретила. Сказала, мол, с матерью Милки поговорит, что та - бабка уважаемая, вся деревня прислушивается и за советом к ней ходит. Вроде бы и рассудили всё. Сказала, что дома поговорит, а если уж и это не поможет, тогда мы с ребятами подойдём к фельдшеру. Я в баре охранником работаю, нас таких наберётся прилично бравых молодцев, чтобы и пугануть конкретно, и поинтереснее что сделать, налетели бы, отметелили бы, забыл бы как барышням угрожать. Вот поехала Ирина сюда, чтобы с вами, стало быть, поговорить, а Милка,видать, про то узнала. Понимаете? Видать, сильно дочка испугалась, что Ирина Вам всё расскажет. Словом, уехала Ирина, я ждать остался, что напишет. Она молчит, ну, думаю, значит, решилось всё, раз не пишет. С отпуска вернётся, снова на работу поедет, так и свидимся. Сам не лезу тоже, неудобно, мы недавно знакомы только стали. Да и кому я, безъязыкий, нужен. Так на так, а Ирины уж больше месяца ни слуху, ни духу. Отпуск вроде как прошёл, а она носу не кажет. Так я сорвался в вашу деревню приехал. К Ирине постучался – тихо. Нет её. Сам в голове держу, что, может, дело-то не тихо. Стал из лесу следить. Узнал, что нет уже Иринушки. Только ведь и за мной кто-то следил. Надо было сразу в милицию ехать. А я сам решил это дело покрутить. Кто-то в том лесу меня и оглоушил. А сейчас вот я всё вспомнил. Это Мила с фельдшером Ирину убили!!!»
Рыжий устало опустился на соседний табурет и отдал альбом Матрёне. Даром, что большой этот рыжий детина, а сил в нём как в ребёнке, то есть нет их совсем. Зря только доктор на него эти порошки тратит. Чем больше пьёт их рыжий, тем слабее становится.
- Чего ж они тебя-то не убили? – устало вздохнула Матрёна.
Постоялец так же устало пожал плечами и знаками потребовал альбом.
«Думаю, они не хотели Ирину убивать. Так получилось.»
Матрёна кивнула, прочитав сообщение.
- Так ты видел, как убили-то?
Рыжий отрицательно замотал головой.
- Ну? А чего говоришь-то тогда? Вот чего тебе просто наркоманом-то не быть? Теперь Милку мою в милицию сдашь? – спросила она, не глядя в глаза рыжему.
Рыжий кивнул.
Даже не видя его, старуха поняла ответ, почуяла.
- После всего добра, что тебе сделали? Ведь мы тебя от смерти спасли… Вишь, не знала я, что на погибель мою спасу тебя. Кабы знать… Я ж ведь думала, ты наркоман простой, которые к Милке за конфетами ходят. Их тут лес полон. Думала, грехи за дочку отмолю, она губит – я спасу…
Рыжий молчал.
- Ты хоть про себя-то вспомнил? Кто тебя из лесу вывел-то?
Рыжий застрочил:
«Нет. Не очень. Помню, что в лесу было. Милу-то я так на вид знал. Видал её, когда она в бар с Ириной заходила. И тут вижу, она на поляне зачем-то стоит, я к ней и подошёл. И она меня узнала, как завопит: «Мент!», тут уж я дальше ничего не помню, удар и пустота… Кто бил, чем, не знаю, проснулся посреди леса. Плутал, потом к деревне вышел, потом вот вы…»
- Ладно, только дай мне с дочерью попрощаться, ты ведь должник мой теперь, только благодаря мне да Димасику жив… Рыжий снова кивнул.
- До завтра, до вечера время дай, - даже не попросила, а приказала Матрёна. – Сам к Олюшке иди. До завтрева молчи. Дай срок!
Рыжий ушёл. Матрёна сама до Олюшки провожала да толковать о чём-то с ней взялась. Долго стояли. Что говорили, никто не слышал. Да и кому оно надо, старушечья эта болтовня.
Матрёна домой вернулась, подошла к сараю, не открывая дверей, гаркнула:
- Милка! В дом иди!
Вскоре появилась дочь её.
Зашли в дом и двери заперли. Никогда такого на деревне и не бывало, чтобы люди двери запирали. Всяк на доверии живёт, откуда ж подлости ждать, все свои ведь. А тут был секрет, видать, сильный и большой, что бабы все двери-то замкнули.
Как вошли, так Матрёна дочери опять простынь эту в рыло кинула. Зло так. Милка – ничего, утёрлась, прибрала, скрутила и себе на колени положила. Понятно дело - виновата. - Убирать за собой надо, - грозно зашипела Матрёна. – Говори, кто Иринку убил?
- Ваня... – тихо промямлила Милка.
- Фелшер твой, Ваня, мыша убить не смог бы, не сочиняй – то врёшь ты зря.
Милка подняла мокрое от слёз лицо.
- Значит, не убивал?
Матрёна аж плюнула в неё с досады. Вот ведь не знает ничего, а врёт с три короба.
- Говори, видела, кто убил?
Милка замотала головой.
Матрёна постояла, походила по кухне, а потом опустилась устало на табуретку.
- Дочка, грех за тебя я на душу взяла. Иринушка тогда ко мне пришла. Советоваться. Мол, что ей делать. Мол, знает про тебя с фелшером, и вроде как по-дружески не должна никому говорить, а вроде как и дело плохое, злое вы делаете, надо, чтобы прекратили. Ко мне пришла, понимаешь? А я что? Разве не знаю, чем вы занимаетесь? Она ко мне за советом пришла, как к честному человеку, чтобы я с тобой поговорила, наказала чтобы тебя. А что я сделать могу? Всю жизнь то на колхоз работала, то на государство, денег не нажила ни вот столько. Не разбогатеть в этой стране честным-то трудом. Что я? Не знаю разве, откуда у тебя платьишки новые? Что, думаешь, верю я, что твой Ванька-фелшер на зарплату свою тебе это покупает. Думаешь, не знаю, зачем ты в лес бегаешь, что у нас в лесу народа больше, чем в городе, что к тебе это упыри всякие за товаром ездят? Думаешь, не хочу я чтоб дочка жила счастливо. Чтобы и покушать, и погулять красиво? И так вон наказание в углу сидит, щенок, а не человек, Димасик этот. Мало что ли натерпелись? Так ещё эта ко мне за советом пришла, мол, так жить нельзя. А как жить? Как жить-то, я тебя спрашиваю?! Я всю жизнь с копейки на копейку, вот такие мозоли - поля колхозные обрабатывала, себе только и видела что – картофельные очистки! Что, думаешь, я честно не хотела? Да никак, Мила, никак тут честно? И что ж я, дочери своей доли такой пожелаю. А она мне: «Дочка ваша плохие вещи творит, людей губит!» А за меня она спросила, кто в ответе, мою жизнь, мою молодость кто загубил? Кто эти люди ей? Сброд один…
Матрёна выдохлась и почти упала на табуретку. Милка смотрела на неё, не отрываясь.
- Мама, да как же это?
- А вот так, пока до дверей провожала, под руку чугунок попался. Оно само как-то. От обиды, от досады за жизнь мою горькую… Само оно, Мила. Как-то вот так рука поднялась да опустилась… Ни ты не виновата, ни фельдшер твой. Живите, детки, счастливо. А увальню этому я порошки исправно даю, только вот сейчас от себя немного добавила, вроде как суприз положила, чай, уже у Олюшки за чаем слопал. Кто ж знал, что вспомнит он сегодня. А всё твоя привычка вещи разбрасывать. Убрала б тогда простынь эту, и не было б ничего. Помер тихо бы, всем на радость рыжий гад. Ну чего вот ты её оставила? Ведь деньги водятся, да простынь-то худая вся, для чего берегла? На погибель себе? Кабы не барахло это, так и жили б без худа, с добром, Милка! – почти выкрикнула Матрёна. Милка схватилась за голову. Она раскачивалась на табурете из стороны в сторону и выла.
- Ну, не вой, - погладила её по волосам старуха. – Для вас же всё. Вы едьте в город, ничего, пристроитесь, Димасика мне оставь, чтоб не мешал. Он, что собака, видит мамку – помнит, нет её под носом – забудет… Скачет целый день, горя не знает. Всё б ему бегать да гукать… А мамка для этого не нужна. С простынью-то ты ловко выдумала. Я уж и труханула, думала, и правда, покойница за мной пришла… Только не пойму, как ты в первую-то ночь у окна очутилась, ведь на фабрике была?
- Я только одну ночь и была. Когда решили, что рыжего отвезёте в милицию в райцентр. Ваня сказал, что если он там всё вспомнит, нам не сдобровать, он в милицию пойдет говорить про наркотики. Лучше, чтоб он тут под общим надзором оставался. Он ему и порошки такие специальные выписал, чтоб долго не вспомнил, успокоительные какие-то, не ядовитые, но чтобы плохо понимал, что с ним и где он. Вроде как лёгкие наркотики. А что, разве ещё было?
- Разок было, - задумалась Матрёна. – Видать, тогда, и правда, Иринушка приходила, заступиться хотела за мужика своего. А может и пару раз… Да что уж… Иди, Милка, проваливай. Едь отсюда. - Мама, а где рыжий-то? Ведь он сейчас всем расскажет…
- Этот мужик порядочный, не расскажет. У нас что-то вроде уговора с ним. Я людей хорошо знаю, этот не расскажет. До завтрева помолчит… Время есть ещё. Уноси-ка ноги. Милка наскоро собрала пальто да пару чулок, поцеловала Димасика в нос:
- Мамка приедет, конфетку привезёт, Димка.
И – за порог. Матрёну ослушаться страшно было в тот вечер.
- Димасик, подь сюды, болезный ты наш. Сколько ж ты у меня душу выкрутил, сколько лет мы с тобой кукуем, горе ты наше?
Димасик послушно забрался к старухе на колени, та обняла его крепко. Посидели, обнявшись, помолчали, в окно смотрели. Малой даже сомлел, заснул.
- А что? Мамка-то уже небось и до райцентра добралась. Хочешь, покажу, куда мамка ездит? – встрепенулась Матрёна. - Хочешь? Хочешь?
Димасик спрыгнул с колен и завертелся на полу, почуяв, как щенок, радостное настроение бабки.
- А ну, пойдём со мной, мы на гору заберёмся с тобой на высокую. А оттуда всё-всё видно, даже Москву немного, краешек от Кремля. Пошли, малой.
Внук радостно суетился рядом со старухой, пока она застёгивала на нем болониевую курточку.
- Какой же ты у меня красивый, - всплакнула Матрёна. – Что ж такой глупый вышел, а? Кому ты такой народился? Никому не нужный ты, наказание ты, Димка. Ни в школу тебя, ни вылечить. Матрёна прихватила с собой мешок из-под картошки, и они поспешили на холм за деревней, куда не раз хаживали вместе смотреть мамку. Сколько раз приходили сюда. С одной стороны холм был пологим, с другой – отвесно обрывался вниз. Они подходили к самому к краю, «так лучше чувствовалась жизнь», говаривала Матрёна. Димка копался в земле, Матрёна тихо плакала рядом. Наплачется она, да и домой пойдут.
Димка скачет рядом, всё-то в мире ему радость. Одно слово – дурачок.
- Смотри, вишь, змея большая? – спросила Матрёна Димку, указывая на дорогу.
Димасик кивнул. Этот спектакль повторялся каждый раз.
- Это – дорога. Она в город ведёт. Далеко-далеко. А вон видишь, по дороге машинки едут?
Димасик снова закивал и захлопал в ладоши.
- А в машинках у них конфеты… А вон, смотри-ка, Димасик, вон одна машинка конфеты и рассыпала. Вон они лежат. Видишь?
Димасик вытянул шею, как гусь. Где? Где же это там лежат такие вкусные конфеты?
- Да ты ближе-то подойди, они маленькие совсем, их и не видно издалека, - коленом мягко подтолкнула Матрёна внука к краю пропасти. – Вон, вон они!
Димасик завертелся на самом краю обрыва, пытаясь разглядеть, где ж там сладости насыпаны, запнулся и чуть не ухнул в бездну. Матрёна схватила его за капюшон курточки. - Не видать тебе конфет, да? – насмешливо спросила Димасика. – А ты полезай-ко мне вот сюда, в мешок, я тебя на закорки закину, авось с высоты-то и увидишь? Димасик покорно полез в мешок. Матрёна поцеловала его в лоб, прежде чем завязать верхушку.
Вздохнула…

Еще и не видала Олюшка Матрёну, а уж слышала из комнат, как та воет белугой.
- Что случилось? – выбежала ей навстречу старуха.
- Ирод! Ирод окаянный! – голосила Матрёна. – У-у-би-ий-ца!
Вслед за ней семенила и мелко крестилась Анисья. А позади поспешали ещё несколько старух, оставшихся в деревне.
Рыжий прихлёбывал чай из блюдечка в кухне, когда старухи встали у двери.
Матрёна вышла вперёд. Подошла к мужику и стала перед ним. Бабки не издали ни звука. Рыжий понял всё по-своему, что уж, душа чиста подлости не ждёт. Понял он так: пришла старуха виниться перед всей деревней, авось помилуют её семью за раскаяние. Встал, обнял Матрёну, что уж, Ирину не вернуть, дело давнее. Пусть живут, лишь бы наркотой торговать бросили… Матрёна тоже обняла рыжего в ответ.
Как на шее здорового мужика оказалась верёвка, тут уж никто и не заметил. Почувствовал рыжий только, как впилась в ногу острая железная игла да свалила его слабость. Волокли его всей деревней старухи к кладбищу да пока волокли камнями в него бросали, какие найдут по дороге. Вроде как и немощные эти бабки, а как возьмутся за дело – чёрт с ними не сладит, куда уж мужику простому?

***[править]

На следующий день похоронили бабки рыжего. Ну, как похоронили, так, прикопали за кладбищем, неподалёку. Не класть же убийцу рядом с нормальными людьми. А через недельку и Матрёны не стало.
Сначала жаловалась она, что одиноко ей, по ночам не спится, будто плачет кто под окном. Всё ей женский плач чудился, да мерещилось не пойми что. Ну, чего с неё взять, столько горя женщина пережила, всю семью потеряла: внука лиходей убил, дочка с женихом удрала и на телефон не отвечает. Тут не мудрено ум подрастерять. Олюшка к ней ходила заночевать. Только не слыхала и не видала ничего из того, что Матрёна рассказывала. Видело только: посреди ночи сядет Матрёна на кровати, вытаращится в окно, да губами, как лошадь во сне, перебирает. А прислушаться, так шепчет тихохонько: «Прости, прости меня!» И так каждую ночь... Так ее и нашли, сидящую, в окно смотрела...