Копипаста:Старинный рецепт бабы Зины

Её звали Зинаида Петровна, но все в панельной девятиэтажке на окраине Пензы называли её просто баба Зина. Жила она одна, в «однушке» на первом этаже, с видом на чахлый палисадник, который коммунальщики раз в год засыпали свежим гравием. Пенсия уходила на лекарства от давления, на коммуналку да на корм бездомной кошке Мурке, которая приходила к её балкону.

А потом грянула весна 2026-го. И всё взлетело в цене так, что голова закружилась даже у неё, повидавшей девяностые. Она сидела на кухне, пересчитывая мелочь в стеклянной баночке, и смотрела, как за окном дождь заливает грязные лужи. По асфальту, пытаясь ускользнуть от струй, извивались они. ЧервИ. Выползки. Жирные, розовые, налитые жизнью.

И Зинаида Петровна неожиданно для себя подумала не о брезгливости, а о еде. О мясе. Последний кусок курицы она съела три дня назад. Вспомнилась картинка из старого учебника по выживанию, который читал когда-то её муж, бывший военный. Белок. Чистейший белок.

На следующий день, когда дождь кончился и солнце высушило асфальт, она вышла во двор не с пакетом для хлеба, а с пластиковым контейнером. Руки в старых вязаных перчатках не дрожали. Движения были методичны и точны, как когда-то на конвейере на радиозаводе. Она собирала самых крупных, самых сочных, тех, что не успели уползти. Они были холодными и упругими на ощупь.

На кухне она включила свет поярче. Перебрала улов. Промыла долго, под сильной струей, смывая слизь и землю. Они извивались в дуршлаге, слепые и беспомощные. Жалость? Нет. Была только холодная, щемящая под ложечкой пустота. Голод.

Первый раз она сварила. Просто бросила в кипяток на три минуты. Они побелели, свернулись в тугие колечки, стали похожи на странные макароны. Она посолила, поперчила. Выключила плиту. Долго сидела над тарелкой, вдыхая слабый, ни на что не похожий запах — землистый, чуть сладковатый. Потом вилкой отправила одно колечко в рот.

Консистенция была упругой, как у переваренной кальмаров. Вкус… вкуса почти не было. Легкий привкус грибов, может, орехов. Главное — никакой горечи, никакой отвратительной слизи. Просто нейтральный белок. Она доела всю тарелку. И впервые за месяц чувство голода отступило не на время, а основательно, надолго. В желудке было спокойно и тепло.

Так началось. Она стала изучать. Вычитала в старой энциклопедии, что их можно не только варить, но и жарить, сушить, перемалывать в муку. Купила на последние деньги дешевое рафинированное масло. На сковороде черви шипели, покрывались румяной корочкой и пахли, как семечки поджаренные. Сушеные, перемолотые в кофемолке, давали темную муку. Она подмешивала её в оладьи, в котлеты из картошки. Еда стала сытнее.

Она никому не говорила. Стыд? Нет. Страх. Страх, что отнимут. Отнимут её странную, тихую находку, её маленькую победу над нищенской жизнью. Напротив жила молодость — семья Алёны, с двумя детьми. Алёна иногда приносила ей суп. Как-то раз, зайдя на кухню, она удивленно понюхала воздух.

— Бабушка, а у вас что, грибы жарите? Пахнет как-то… по-лесному.

— Да так, — отмахнулась Зинаида Петровна, закрывая крышкой сковороду, где золотились «колечки». — Специи новые купила.

Она не чувствовала себя героиней выживания. Не чувствовала отвращения. Это была работа. Добыча пропитания. Как собирать ягоды или грибы. Только грибы эти были розовые, сегментированные и ползали.

Перелом случился в июне. Пришла Алёна, заплаканная. Муж её сократили, денег нет даже на макароны. Дети просят есть. Глаза у молодой женщины были пустые, как у затравленного зверя. Такие же, какими недавно были глаза у Зинаиды Петровны в окне.

И баба Зина сделала то, о чем потом не могла думать без содрогания. Она накормила их. Подала оладьи, темные, необычные, но пышные и ароматные. И отдельно, на маленькой тарелочке, «жареные грибочки» в виде колечек.

— Это что-то местное, рецепт старинный, — сказала она твёрдо, глядя Алёне прямо в глаза. — Белка много. Ешьте.

Дети ели с удовольствием, хрустели «колечками». Алёна ела медленно, благодарно, и в её глазах постепенно возвращалась жизнь. Не было брезгливости. Был голод, утолённый.

После их ухода Зинаида Петровна вышла в палисадник. Вечер был теплым. Из-под плитки, у края асфальта, показался крупный выползок. Она смотрела на него не как на еду, а как на нечто большее. На дар. На тихое, извивающееся чудо, которое всегда под ногами. Которое не кончится, пока есть земля и дождь.

Она больше не чувствовала себя одинокой и загнанной в угол. Она чувствовала себя древней, мудрой, как сама почва. Которая впитывает смерть и рождает из неё жизнь. В виде розовых, слепых, упругих тел. В виде сытости в пустом желудке. В виде силы протянуть руку помощи.

Она знала, что никогда никому не расскажет правду. Пусть думают, что у старухи с первого этажа свой секрет, старинный рецепт из глухой мордовской деревни. Но для неё самой это было простой и страшной истиной: когда мир оставляет тебя ни с чем, нужно нагнуться и поднять то, что он презирает. И это спасет. Не от богатства, не от счастья. От голода. От отчаяния. От потери человеческого облика.

А за окном снова собирался дождь. Великий поставщик. Великий акушер. Зинаида Петровна приоткрыла форточку, впуская запах влажной земли. Завтра снова будет улов.